Чудеса случаются.

Чудеса случаются там, где к ним готовы и где их ждут. И тогда – для чуда открыта дверь.

Бывает, для того, чтобы преобразить мир – достаточно самого простого. Чудо в том, что это “простое” происходит в нужном месте и вовремя.

И внешней поддержки, порою самой незначительной, бывает достаточно для этого.

Жанна перестала себе нравится.

Не то чтобы она была неудачницей, вечно жалующейся на жизнь, которая стремится найти у себя как можно больше поводов быть несчастной и обвинить в этом окружающий мир, но она как-то просто заметила, что стала неожиданно проводить некоторое время в разглядывании себя в зеркалах, как когда-то в подростковом возрасте, только сейчас это была какая-то утомительная борьба с сожалением и неудовольствием.

Она как бы играла со своими глазами, которые цеплялись за её изображения повсюду и пытались отметить все черточки времени и доказательства «износа», а она пыталась о чем-то другом думать, что почти всегда удавалось, спорить со своими глазами, убеждать себя, говорить что-то такое типа «я еще ого-го».

Но все эти ужимки на бегу перед зеркалами были какой-то затягивающей выматывающей игрой, где правила Жанне были навязаны кем-то (неужто её собственными глазами?) и в игре этой она чувствовала, что надёжно проигрывает.

Собственно, ощущение проигрыша и забеспокоило Жанну.

Она стала ненавидеть своё тело – как источник этих дурных постоянных тюканий на бегу. Как постоянное напоминание игры, в которую позволила себя втянуть, и из которой уже никак не могла выйти.

Пришедшие варианты, как можно «исправить положение», где надо, натянув, что надо, убрав, казались ей ещё большим проигрышем. Она толком не могла себе объяснить от чего это так, но знала как-то вот наверняка, что это будет продолжением игры по чужим правилам, на чужой территории с известным финалом.

Ох уж этот «финал»! Ну не заклеивать же зеркала в доме!

Особенно это её донимало, когда она оставалась одна, тогда, она понимала, что полностью находится во власти этого мелкого досадного пустого раздражения и нетерпеливости на саму себя. И когда она поняла, что игра ужа давно влияет на её жизнь, что несмотря на всю очевидную глупость этой игры и все формулы, известные ей: «надо себя принимать такой, какая ты есть», «я самая обаятельная и привлекательная», «главное не тело, а душа», несмотря на все её усилия, душа как раз и страдала.

Она стала раздражительнее, у неё стали быстрее заканчиваться силы, да и отношения с людьми стали как-то … ну как те гадкие черты, которые она видела в зеркале, хоть и старалась их и не замечать.

И вот тогда она забила тревогу и поняла, что ситуация гораздо серьезнее, и что с этим надо что-то делать.

Но что?

На что она готова? – вот вопрос, на который надо ответить прежде всего, и тут Жанна задумалась.

Как-то случайно, один знакомый полушутя рассказал ей про шаманку, живущую в спальном районе Москвы, которая «творит чудеса». Жанна, будучи от природы очень прагматичным и разумным со всех точек зрения человеком, с удивлением для себя самой заинтересовалась и взяла её телефон. В конце концов, что толку от её выверенной прагматичности, если она хреново работает?

На другом конце провода она услышала шум и молчание.

– Я могу поговорить с Варварой?

– Вас слушают.

Жанна немного смутилась от показавшимся немного странным ей ответа, но переспрашивать не стала, с кем она говорит, и выложила, что ей хотелось бы поговорить с человеком, кто помогает другим людям, по личному вопросу. На другом конце провода после секундной паузы женский голос ответил «Приезжайте» и продиктовал адрес. Жанна поехала немедленно.

Пока она пробиралась холодными и темными закоулками спального района среди «одинаковых коробок панелек, где живёт куча несчастных людей», как ей думалось, она стала, конечно, терзаться сомнениями.

И как это она согласилась на эту идиотскую авантюру, куда она прётся, что за ерунда, что за шаманы в спальный районах? Но не ответы и собственные успокоения толкали её вперёд, а изведанное уже ею в себе чувство безысходности и серьезности этой проблемы. «Давай, не ныть», – говорила она себе, пытаясь заговорить самой себе мозги.

И несмотря на то, что дорога была не самая короткая, ей это удалось.

Облезлый подъезд, код, разнузданные почтовые ящики, 4 этаж, грязный лифт, самый обычный звонок.

«Ну от чего звонок то здесь должен быть необычным?» – не унималась она сама с собою.

Дверь ей открыла женщина, и Жанна тут же провалилась в небольшую прихожую.

– Я – Варя, сказала женщина, – снимай обувь, вот тапки, пошли на кухню.

Никакой тревоги у Жанны не было, осталась лишь настороженность, дикое любопытство, куда это её занесло, и внимание.

Кухня оказалась крошечной и уж совсем не шаманской. Вообще всё было какое-то странное, как декорации: обычная московская семья в малогабаритке, какие-то дети галдели в соседней комнате, абажур, заляпанный холодильник, крошки на полу. В раковине – посуда.

Жанне захотелось сбежать. Удрать из этого идиотизма, в который она себя запустила не понятно для какого такого ещё «нового опыта». Но Жанна была упрямая и привыкла доводить дела до конца, даже морщась. В конце концов все маяки всех её систем были включены на полную мощность и ничего по факту предосудительного выдать в эфир не могли, кроме легкой, в рамках приличий, грязи. А крики детей, так вообще были успокоительными. Жанна было уже хотела спросить, её ли это, Варвары ли, дети, но прикусила язык, уличив себя в уже неприличной трусости.

Варя селя напротив, быстро налила Жанне стакан воды и спросила:

– Вам крики детишек не будут мешать? Я могу их немного утихомирить.

Сказала она это просто. Да и вообще, выглядела она приветливо. Возраст определить было нельзя, морщинки шли её упругому, внимательному лицу. Глаза были внимательные, спокойные.

– Мне посоветовали к Вам обратиться, – начала Жанна и замялась.

– Говорите как Вам комфортно, и что Вам комфортно, и, пожалуйста, не торопитесь. Если смогу – помогу.

И Жанна, сначала медленно, а потом как-то проваливаясь во внимательный взгляд Вари, стала рассказывать, что хотела. Варя кивала головой, но слушала как-то особенно: прозрачно что ли. Т.е. в её глазах не было той обычной заинтересованности, от которой привыкла получать удовольствие Жанна, посещая любимого врача. Но вместе с тем Варя слушала и была в этом разговоре, помогая Жанне говорить короткими ничего не значащими вопросами.

«Говорю о том ли», – подумала оценивающая себя Жанна. Но подумала так, по привычке.

Варя кивнула, открыла холодильник, достала баночку йогурта «Активия» с завинчивающейся крышечкой и довольно быстро и очень четко, разделяя слова сказала:

– Здесь – лекарство, – при этом она, дабы быстрее вывести Жанну из шока, что её не собираются «лечить» йогуртами «из телевизора», открыла крышечку и показала Жанне, что внутри была зеленоватая прозрачная жидкость, – просто баночка из-под йогурта, – улыбнулась Варвара. Она продолжала:

– Вам надо неделю не пить спиртного, не есть мяса и рыбы. В последние три дня не ешьте или почти не ешьте сладкого. Можно немного фруктов, если они не очень сладкие, но лучше потерпеть, также последние три дня не ешьте молочных продуктов. Нельзя ни кофе, ни чай. Соль и перец в последние три дня тоже исключить, а лучше всю неделю воздержаться. В седьмой день, вечером, пожалуйста закройте в доме все зеркала и все отражающие поверхности, где Вы сможете себя хоть как-то разглядеть. Утром на восьмой день выпейте столовую ложку из этой баночки, полчаса ничего не пить, а потом весь день пейте много теплой воды. Чем больше, тем лучше. Выпейте, сколько сможете. Кушать ничего нельзя. После 6 вечера воду можно больше не пить и перед тем, как пойдёте спать, допейте всё, что останется в бутылочке.

– Жанна изумленно слушала эту инструкцию, чувствуя как её глаза начинают медленно выпучиваться.

– Варя была совершенно серьезна и спокойна.

– Вы что-то еще будете спрашивать, – наконец она помогла Жанне.

– А что делать дальше? – это был, очевидно, глупый вопрос, но Жанна понимала, что не готова вот так сейчас встать и уйти.

– Ничего. Дальше будете радоваться жизни!

Варя встала, слегка извиняясь:

– Вы меня простите, мне надо уложить детей.

– Сколько я Вам должна?

– Вы должны только одно: решить, готовы ли Вы лечить себя и будете ли Вы это делать в своей жизни. Если Вы не готовы или не решились окончательно, я пока уберу лекарство в свой холодильник и Вы сможете за ним прийти тогда, когда захотите, но если Вы его берете, то Вы его используете. Оно не может просто так не работать у Вас дома.

– Но ведь Вы потратили время… микстура… – Жанна замялась.

– Лучше благодарностью мне будет ваше исцеление, мне нравится, когда в мире становится больше радости. Это и есть лучшая награда: «Всё включено»! – Варя, кажется, почти смеялась.

Жанна, совершенно огорошенная, взяла бутылочку и решительно направилась к выходу.

По дороге домой она с удивлением изучала глубину пустоты в своей голове и готовности сделать ЭТО. И в этой готовности, от чего-то для неё самой неожиданной, она обнаружило какую-то ответственность за себя, за мир. Странное чувство, подумала Жанна, и… вскоре началась суетная рабочая неделя.

Все дела на выходные она заранее перенесла на субботу, чтобы сидеть в воскресенье дома, пить, писать и не смотреть в зеркала.

Весь вечер субботы ушел на завешивание остервенелых зеркал. Она уже начала избавляться от отражений в течении недели. Но тут набросилась на все гладкие поверхности. Окна были зашторены, даже блестящая варочная панель, на которой при желании можно было бы себя разглядеть, была обложена тряпками. Самовар, огромный блестящий смеситель, стальной красивый чайник, телевизор, шкафы – все было занавешено, убрано с таким расчетом, чтобы в воскресенье ничего не понадобилось.

Делая все эти странные упражнения Жанна не испытывала ничего. Даже привычная игра в недовольные отражения, когда она занавешивала зеркало, куда-то ушли, стихли. Внутри у неё было пусто, спокойно и даже удивительно, чем это она таким, женщина с тремя высшими образованиями, занимается… Но и эта мысль была какая-то скорее даже торжествующая, чем тревожная.

Пару раз она сдавалась своему любопытству и доставала из холодильника баночку из под йогурта, смотрела на неё, ей хотелось смеяться, но каждый раз она её убирала, даже не открыв.

Утром в воскресенье она проснулась довольно рано и сразу пошла на кухню. Даже странно, до чего решительно она всё делала, и что никаких не только сомнений, но и мыслей у неё не было. Даже история преображения Маргариты как-то скучно качнулась в голове, и тихо ушла в небытие.

Столовая ложка наполнилась прозрачной зеленоватой жидкостью, Жанна не успела даже разнюхать её как следует, как ложка сама проглотилась.

«Холодная травянистая немного гаденькая, – подумала Жанна и стала ждать. Но ничего не происходило. Вообще. Она пошла умылась, причесалась, помня, что к главному зеркалу надежно приклеен старый плед, даже не подняв на него головы отправилась на кухню пить теплую воду.

Весь день она читала, пила и непрерывно бегала в туалет.

К вечеру Жанна, уже механически, выполнила последнюю часть указаний, проглотила зеленоватую жидкость, вообще не чувствуя вкуса, и упала спать, мгновенно провалившись в сон.

Сон Жанны.

Она попадает на аттракционы. Билетик ей протягивает шаманка, улыбаясь во весь рот, и Жанна оказывается на карусели, где на цепях болтаются крошечные скамеечки.

Жанна, сидя на сидении, неожиданно уже совсем маленькой девочкой, с восхищением наблюдает за тем, как начинает кружиться земля, как ветер свистит, как развеваются её волосики, и как сверкают её крошечные коленки на постоянно вращающемся вокруг солнце, и руки обнимают теплые ручки сидений.

В обычной жизни Жанна не любила такого рода развлечений, а карусели эти вообще вселяли в неё животный ужас. И во сне она это знает и помнит, и, тем не менее, во сне как раз это катание вызывает в ней щемящий восторг и ощущение беспредельного беспричинного счастья.

Она летит по кругу, и, удивляясь себе, пытается понять, от чего же так сейчас хорошо? Чего она так боялась всегда в этой карусели? И, вместе с наполняющим её счастьем, которое сильнее её, но не сильнее её мыслей, всё подмечает.

Она подмечает как удивительно видна ей каждая деталь вокруг, несмотря на сумасшедшую скорость вращения. И как каждая эта деталь: каждый листик на деревьях, какие-то люди внизу, облака, чьи-то глаза, улыбки, сливаясь от скорости во что-то единое, с каждым кругом карусели наполняются смыслом и… радостью.

Какой-то неведомой, невероятной, белой воздушной нестерпимой радостью от всего этого движения, от внезапного детства, от ощущения себя в нём, таком далёком и так беззаботно, от того, что она счастлива беспричинно, от необъяснимости того, что с ней происходит: ведь она ЗНАЕТ НАВЕРНЯКА, что ей должно быть СТРАШНО, и это совершенно новое чувство поверженного, вымытого страха наполняет её такой энергией, что ей кажется, что она, не в силах вынести этого внутреннего света, закричит.

Но она не кричит, она продолжает вращаться, упиваясь ветром, солнцем и собою. Собою, маленькой Жанной, которая не боится ни скорости, ни старых цепочек, ни болтающегося своего в воздухе сидения, ни той бесконечной и беспричинной любви, которая на неё обрушилась так, что она и закричит и зарыдает.

Жанна открывает глаза. Смотрит в потолок. Кажется, у неё мокрые от слёз глаза. Сон ещё не кончился. Или кончился?

Эти ощущения… детства, счастья, любви, бесконечности. Они вот здесь, они в теле, нетронутые.

Жанна лежит и медленно, в неё входит понимание того, что сну необходимо уйти. Уйти туда, откуда он пришёл. Но в ней не остается ни тени сожаления, ни желания его задержать. Она смакует то, о чем никогда раньше не думала, точнее, думала, но никогда не чувствовала так. Любовь. Любовь к себе. К своим ручкам, еще секунду назад, маленькой девочки, коленкам, волосам, которые щекотали её.

«Господи!…», подумала Жанна. Это было всё, на что был способна голова.

За этот короткий сон она испытала столько всего, что старалась оставить это, не двигаясь даже внутренне.

И это оставалось. Оно остывало, растворялось, но мурашки не проходили, ощущения чего-то нового, какого-то странного счастья, которое она открыла и «съела», приняла внутрь, счастья, которое она увидела, и которое нельзя потерять, поэтому и даже тени страха у неё не было. Даже тени.

Жанна встаёт, как каменная она подходит к огромному зеркалу и резко и спокойно срывает с него старый бабушкин плед.

Жанна.

Столько всего позади, ходило по ней вдоль и поперёк. Что-то проходило быстро, что-то задерживалось. Что-то растворялось, оседая цветом в волосах, блеском в глазах и черточками у глаз.

У каждой черточки – своя история. Сколько их черточек. А сколько непроявленных. Всё выносила её оболочка, всё терпела, служила ей как собака, безропотно, отдавая всё, что было – её тело…

Жанна видит уже не себя в зеркале. А свое тело, земную оболочку.

И от благодарности плачет.

И от красоты плачет.

Она смотрит на все эти черточки и следы впервые не как на следы своей ветхости, а как на знаки своего верного тела, которое честно шло вместе с ней той дорогой, которую она выбирала. И она видит в них только красоту. Красоту пройденного пути, того, как много уже есть, от чего она, если честно глядеть себе в глаза, не собирается ни отказываться, ни отрекаться.

И красота эта в том, что это уже было. И в том, что как много ещё будет. И как много она уже может. И как много всего есть помимо этих черточек.

Жанна переносит состояние внутреннего покоя и любви на себя и на своё тело по отдельности.

Не её это «признаки», которые она так раньше неверно видела, а её верного товарища, самого верного, самого дорого, самого надежного – её тела.

Она смотрит на себя и видит, как начинает светиться изнутри, как пропали различения между принятыми «нормами» и реальной красотой, которую она видит , чувствует и знает наверняка: да вот же она, не надо ничего знать, доказывать, рассматривать, измерять.

Господи, как красиво! Как красиво течет время, как красиво я плыву в его волнах, как красивы следы времени на моём теле, на мне.

Жанна не может остановиться. Она смотрит на себя так, как будто изучает лучшего друга после столетней разлуки.

Она обшаривает глазами себя, она крутится, она упивается этим чудом, которое она носила всегда с собою и никогда не видела, она и плачет, и смеётся.

Жанна идет на кухню. Совершенно голая. Не зашторивая окон (зачем?) она ставит чайник. Она садиться, смотрит в окно и думает уже не торопясь.

А что будет, когда действие микстуры пройдёт? – тихо шепчет ей мозг. Но так тихо, что Жанна даже не торопится ему отвечать. Потому что она знает, что вопрос этот неактуален. Потому что она узнала то, что нельзя потерять, забыть, потому что она открыла свою америку, и, само собою, это не только не потерять, это вообще – другой поворот её жизни, и микстура здесь вообще не при чем.

Жанна сдирает ото всюду тряпки, распаковывает себя во всех поверхностях, смотрит, смотрит и смотрит.

Жанна любит.

Жанна живёт.