Эта сказка — гротеск.

Она — про то, как порою страдать проще чем меняться, как страдание обладает невысказанной притягательностью для страдающего. Про то, как трудно это заметить самому, находясь в пучине терзаний. Ну и про ослика, конечно.

Ослику было грустно.

Ослику было очень грустно. Так грустно, что даже плакать было противно.

Ослик стоял у самого края пруда и грустно смотрел, как бестолково ветер играет с остатками желтой травы, и как противно отражается синее небо в черной воде прудика.

Ослику было грустно, что растаял снег, а от так и не покатался с горки как следует. Он так мечтал покататься с горки зимою! И он даже немного покатался, но он гораздо больше мечтал, чем катался и сейчас он грустил от этого.

Ещё ему было ужасно противно голубое небо, яркое солнышко и кучерявые облачка. Потому что всё это было похоже на картинку на фантике сладкой конфеты. А ослик не хотел конфету сейчас. Потому что конфета быстро съедается. И когда она есть – её всё время хочется съесть, а когда её съел, то становится ещё грустнее, что её больше нет.

Он смотрел как горланят птицы, как журчит вода и тем ещё более одиноким и непонятым видел своё отражение в черной страшной безликой воде.

«Вот, все радуются, у них зима кончилась, у них тепло, а у меня – нет», — думал Ослик и вздохнул и даже немножко топнул ножкой. Ему стало так сильно грустно, что «у него нет», что он почти даже заплакал бы, но понял, что нет, пока недостаточно ещё грустно, чтобы поплакать.

«Вот ещё», — подумал он. И посмотрел на птичку, которая сидела неподалеку на ветке и о чем-то неистово орала, кланяясь, во все стороны. Глядя на неё, ослику показалось, что у него закружилась голова, ему стало так тошно, что он решил поглядеть себе под ноги. Там хотя бы, всё было в порядке: ни тебе голубого неба, ни поющей неугомонки, зато привычная черная грязь прилипла к копытцам. Жирная, холодная, напоминающая хвост убегающей от ослика зимы.

Мысль о грязи успокоила ослика немного, и он понял, что одна его передняя ножка даже немного вывернулась вбок, что приносило ему неудобства, но менять положение ноги он не стал, подумав, «вот ещё», так и продолжая стоять немного повернувшись в сторону.

Ослик стоял, смотрел в своё длинноухое отражение в черной воде, расходящиеся круги, смотрел, как шелестит трава, но не мог грустить по-настоящему: неудобство переднего копытца отвлекало его. Он ещё немного подумал, вздохнул, и всё-таки переставил ножку так, чтобы ничто не могло отвлекать его.
Для того, чтобы ещё полнее и лучше грустить, ослик чуть шире расставил ножки, ещё ниже наклонил голову и поболтал хвостиком, сам не понял зачем.

Теперь, всё должно ему помогать грустить ещё больше, ещё грустнее и честнее.

Ведь почему он, ослик, должен вот радоваться, как все прочие, приходу весны?

Ослик так вот спросил себя и сразу ощутил приятный прилив и погружение в новую пучину тоски, это был, определенно, правильный вопрос! Ведь действительно, что хорошего в этой лысой грязной земле, покрытой прошлогодней жухлой травой? Птицы вот орут, потому что они дуры, а ослик не таков!
Ослик подумал, что так сильно торжествовать нельзя, а то, глядишь, и грусть станет меньше. Надо быть аккуратнее и бережнее, подумал ослик.

Особенно, с грустью.